Закрыть
Entries RSS
Янв 21

«Неуловимые тайны», интервью с К.Кастанедой

С самого начала Кастанеда задал тон и тему беседы. Я поняла также, что не было нужды готовить все те вопросы, которые я так тщательно прорабатывала. Как и следовало из его телефонного звонка, он хотел рассказать нам о проекте, в котором принимает участие, о важности и серьезности его исследований.

В течение всего дня Кастанеда старался поддерживать беседу на уровне, который не был интеллектуальным. Даже несмотря на то, что он много читал и знал о различных философских направлениях, он ни разу не провел сравнения с другими традициями прошлого или настоящего. Он передавал нам «учение Толтеков» посредством материальных, физических образов, которые именно по этой причине мешали истолкованию их умозрительно. В этом отношении Кастанеда не только был послушен своим учителям, но и абсолютно верен избранному им пути — он не хотел загрязнять свое учение чем-то внешним.

— Дон Хуан дал мне все, — начал говорить Кастанеда. — Когда я его встретил, у меня не было других интересов помимо антропологии, но с момента нашей встречи я изменился. И то, что со мной произошло, я бы ни на что не променял!

Дон Хуан был с нами. Каждый раз, когда Кастанеда упоминал о нем или вспоминал его, мы чувствовали волнение рассказчика. Он говорил нам, что на примере дона Хуана он увидел, что человек, живущий в постоянном напряжении, становится способен постоянно жить с полной самоотдачей.

— «Постоянно жить с полной самоотдачей» было его принципом, его правилом, — сказал Кастанеда. — То, кем был дон Хуан, невозможно объяснить или понять, он просто был.

В книге «Второе кольцо силы» Кастанеда описывает одну характерную черту дона Хуана и дона Хенаро, которой не хватает всем остальным людям. Он пишет: «Никто из нас не предрасположен уделить другому все свое внимание так, как это делали дон Хуан и дон Хенаро».

«Второе кольцо силы» породило во мне множество вопросов; книга очень меня заинтересовала, особенно после второго прочтения, но я слышала неблагоприятные комментарии. У меня самой были некоторые сомнения. Я сказала Кастанеде, что мне больше всего понравилась книга «Путешествие в Икстлан», хотя я сама не знаю, почему это так.

Он выслушал меня и ответил на мои слова жестом, который, казалось, говорил:

— Ну что мне прикажете делать с личными вкусами всех и каждого?

Я продолжала говорить, стараясь найти причины и объяснения:

— Может, я предпочитаю «Путешествие в Икстлан» из-за любви, которую я ощущала, читая ее.
Кастанеда поморщился. Ему не понравилось слово «любовь». Может быть, оно несло для него дополнительное значение романтической любви, сентиментальности, слабости. Пытаясь объясниться, я настаивала, что финальная сцена книги «Путешествие в Икстлан» пропитана напряжением. Кастанеда согласился.

— Напряжение, да, — сказал он. — Это подходящее слово.

Остановившись на этой книге, я продемонстрировала ему, что некоторые сцены кажутся мне определенно гротескными. Я не могла найти им обоснования. Кастанеда согласился со мной.

— Да, поведение этих женщин нелепо и гротескно, но это видение было необходимо для того, чтобы начать действовать, — сказал он.

Кастанеда нуждался в таком шоке.

— Без противника мы ничто, — продолжал он. — Иметь противника присуще человеческой природе. Жизнь — это война, это борьба. Мир — это аномалия.

Говоря о пацифизме, Кастанеда определил его как «нелепость», поскольку люди, по его мнению, «являются существами успеха и борьбы».

Не в состоянии остановить себя, я сказала, что не могу считать пацифизм нелепостью.

— Как насчет Ганди? — спросила я. — Что вы думаете о Ганди, например?

— Ганди? — переспросил он. — Ганди — не пацифист. Ганди — один из величайших воинов, которые когда-либо жили на земле. И какой воин!

Именно тогда я поняла специфическое значение, которое Кастанеда придавал словам. «Пацифизм», о котором он говорил, был пацифизмом слабости, пацифизмом тех, у кого не хватает мужества, целеустремленности и энергии. Такой пацифизм отражает полностью самоиндульгирующую и гедонистическую позицию.

Делая широкий жест, как бы обводя рукой всех людей, лишенных цели, воли или энергии, он ответил:

— Все отравленные… Да, гедонисты!

Кастанеда не уточнил эти понятия, а мы не настаивали. Я поняла уже, что освободить себя от человеческой природы было частью эстетики воина, но комментарии Кастанеды приводили меня в замешательство. Однако со временем я узнала, что быть «существами успеха и борьбы» — это лишь первый уровень существования. Затем начинается обучение и переход на другой уровень.

— Вы не можете перейти на другую сторону и не потерять человеческую форму, — сказал Кастанеда.
Обращая его внимание на другие непонятные мне аспекты его книги, я спросила об энергетических дырах, которые остаются в людях после рождения детей.

— Да, — подтвердил Кастанеда. — Есть различие между теми людьми, у которых есть дети, и теми, у которых их нет.

Чтобы пройти на цыпочках перед Орлом, вы должны быть полными. Человек с «дырами» не может пройти.
Он объяснил нам метафору с Орлом немного позже. В тот момент я почти не заметила ее, поскольку мое внимание было сосредоточено на другой теме.

— Как вы объясните положение доньи Соледад, родившей Паблито, или Ла Горды, матери двух дочерей?
Я непременно хотела знать. Вернуть себе то «острие силы», которое дети берут у нас при рождении, было почти немыслимо для меня.

Кастанеда согласился со мной, что у него не все еще систематизировано. Однако он продолжал настаивать на существовании различий между людьми, имеющими и не имеющими детей.

— Дон Хенаро — сумасшедший! Сумасшедший! Дон Хуан — совсем другой, он серьезный сумасшедший. Дон Хуан движется медленно, но очень далеко доходит. В конце концов оба они приходят…

— Я, как и дон Хуан, — продолжал он, — имею дыры; то есть я должен продолжать свой путь. У Хенарос, с другой стороны, есть своя модель.

У Хенарос, например, есть особая грань, которой у нас нет. Они более нервные, более быстрые в движении… они очень непостоянны, ничто не может их удержать.

Те, кто, как Ла Горда и я, имеют детей, обладают другими характеристиками, компенсирующими этот недостаток. Кто-то более решителен, и хотя дорога может быть длинной и трудной, он тоже пройдет ее. Обычно те, у кого есть дети, знают, как заботиться о других. Это не значит, что те, у кого нет детей, не знают этого, но есть разница…

Обычно человек не ведает, что творит; он действует бессознательно и потом расплачивается за это.

— Я не знал, что я делаю, — воскликнул он, имея в виду, несомненно, свою личную жизнь.

— При рождении я взял все у своих отца и матери, — сказал он. — Они были изрядно повреждены этим. Им я должен был вернуть острие силы, которое я у них взял. Теперь мне нужно компенсировать острие, которое я потерял.

Казалось, что эти «дыры», которые надо закрыть, должны быть связаны с биологическими изменениями. Мы хотели знать, не являются ли эти «дыры» чем-то непоправимым.

— Нет, — ответил он, — человека можно исцелить. В жизни нет ничего непоправимого. Всегда есть возможность отдать то, что не принадлежит вам, и вернуть то, что вам принадлежит.

Эта идея восстановления связана с продвижением по «пути обучения», которое требует тщательной индивидуальной трансформации личности. Знать или практиковать одну или несколько техник недостаточно. Это относится ко всему — ясная система жизни с конкретными и точными целями.
После небольшой паузы я спросила Кастанеду, переводилось ли «Второе кольцо силы» на испанский. Он ответил, что одно испанское издательство имеет права на публикацию книги, но он не уверен, вышла ли она.

— Испанский перевод делал Хуан Товар (Juan Tovar), мой хороший друг.

Хуан Товар использовал записи на испанском языке, которые ему передал Кастанеда, те записи, по поводу которых некоторые критики выражали сомнения.

— Перевод на португальский, по-видимому, очень хорош.

— Да, — сказал Кастанеда, — этот перевод базируется на переводе на французский. Действительно, он выполнен очень хорошо.

В Аргентине две его первые книги были запрещены. Похоже, что причина была связана с психоделиками. Кастанеда не знал.

— Я думаю, что это работа «Матери Церкви», — сказал он.

В начале нашего разговора Кастанеда упомянул об «учении Толтеков». В книге «Второе кольцо силы» также встречаются выражения «Толтеки» и «быть Толтеком».

— Что значит быть Толтеком? — спросила я.

Кастанеда ответил, что у слова «толтек» очень широкое значение. О ком-то говорят, что он Толтек, так же как могут сказать, что он демократ или философ. В том смысле, в каком его использовал Кастанеда, это слово не имеет никакого антропологического значения. С антропологической точки зрения, оно имеет отношение к индейской культуре Центральной и Южной Мексики, которая к моменту покорения и колонизации Америки Испанией уже исчезла.

— Толтек — это тот, кто знает тайны видения и сновидения. Каждый такой человек — Толтек. Это небольшая группа, которая поддерживает живую традицию, возникшую за 3000 лет до нашей эры.

Поскольку я занимаюсь мистическими течениями и очень интересуюсь определением источника и места появления различных традиций, я спросила:

— Верите ли вы, что Толтекская традиция предлагает учение, отражающее своеобразие коренных жителей Америки? Он ответил, что «толтекская нация» сохраняет традицию, которая, без всякого сомнения, свойственна исключительно Америке. Кастанеда сказал, что первые жители американского континента, пересекая Берингов пролив, возможно, принесли с собой какие-то знания, но это случилось много тысячелетий назад и сегодня нам остается только строить теории.

В книге «Сказки о силе» дон Хуан рассказал Кастанеде о «магах», «людях знания», которых испанцы не могли уничтожить в ходе завоевания и колонизации, поскольку не подозревали о существовании их магического мира.

— Кто сформировал нацию Толтеков? Работают ли они сообща? Если да, то где? — спросила я.

Кастанеда ответил на все мои вопросы. Теперь он курирует группу молодых людей, которые живут в области Чаиапас (Chaiapas), на юге Мексики. Все они переехали в эту область, поскольку женщина, которая их сейчас обучает, живет там.

— То есть… Вы вернулись? — Я чувствовала, что должна попросить Кастанеду вспомнить последний разговор между ним и сестричками в конце книги «Второе кольцо силы». — Вы вернулись сразу же, как вас просила Ла Горда?

— Нет, я вернулся не сразу, но я вернулся, — ответил он мне, смеясь. — Я вернулся, чтобы продолжить работу, от которой не могу отречься.

Группа состоит примерно из 14 человек. Даже несмотря на то, что сердцевину, ядро группы, составляют 8 или 9 из них, каждый незаменим в своем деле. Если каждый в достаточной мере безупречен, то можно помочь большому количеству людей.

— Восемь — это магическое число, — сказал он.

Он также подчеркнул, что Толтек не добивается своего личного спасения, но движется к нему вместе с ядром своей группы. Все они незаменимы в сохранении и продолжении традиции. Группа не обязательно должна быть большой, но каждый, кто вовлечен в работу, определенно необходим всем остальным.

— Мы с Ла Гордой определяем выбор пути. На мне лежит большая ответственность, но Ла Горда очень помогает мне в моей работе, — объяснил Кастанеда.

Позднее он рассказал нам о людях, входящих в его группу, о которых мы знали из его книг. Он сказал, что дон Хуан был индейцем племени яки (Yaqui) из провинции Сонора. Паблито был из племени микстеко (Mixteco), Нестор — из племени мацатекан (Mazatecan) из Мацатлана (Mazatlan), что в провинции Синалеа (Sinalea), а Бениньо — из племени тцотцил (Tzotzil). Он несколько раз подчеркнул, что Хосефина была не индианкой, а мексиканкой и ее предки были французского происхождения. Ла Горда, как и дон Хенаро, была из племени майтек (Maytec).

— Когда я встретил Ла Горду, она была огромной грузной женщиной, которая терроризировала меня, — сказал Кастанеда. — Никто из тех, кто знал ее раньше, не может сегодня представить себе, что это один и тот же человек.

Мы хотели узнать, на каком языке он общался с остальными членами группы и какой язык они обычно использовали в разговоре между собой. Я напомнила ему, что в его книгах есть упоминания о каких-то индейских языках.

— Мы говорили на испанском, поскольку этот язык знали все, — ответил он. — Кроме того, ни Хосефина, ни нынешняя наставница группы не являются индианками. Я говорю по-индейски совсем чуть-чуть. Отдельные фразы — приветствия и некоторые другие выражения. Я даже не смогу поддержать разговор.

Пользуясь паузой, я спросила его, доступна ли работа, которой они сейчас занимаются, всем людям или она под силу только избранным. По мере того как наши вопросы стали затрагивать важность учения Толтеков и деятельности его группы для всего человечества, Кастанеда объяснил нам, что у каждого члена группы есть свои задания, — будь то в зоне Юкатана (Yucatan), других областях Мексики или других местах.

— Выполняя задания, вы обнаруживаете огромное количество вещей, которые напрямую применимы к повседневной жизни. Хенарос, например, разъезжают вдоль границы в составе музыкального оркестра. Можете себе представить, сколько они всего видят и со сколькими людьми общаются. У вас всегда есть возможность передать знания. Это всегда помогает. Даже одно слово, один намек… Каждый добросовестно выполняющий свое задание делает это. Каждый человек может учиться. У каждого есть возможность стать воином.

Каждый человек может вести жизнь воина. Единственным требованием является непоколебимо хотеть этого, то есть непоколебимо хотеть освобождения. Путь нелегок. Мы постоянно ищем оправданий и пытаемся свернуть с него. Может, сознанию и удается это, но тело чувствует все… тело учится быстро и легко.

— Толтек не может тратить энергию на всякую ерунду, — продолжил он. — Я был одним из тех, кто не мыслит себя без дружеской компании. Я даже не мог смотреть фильмы в одиночестве.

В решительный момент дон Хуан потребовал от него покинуть всех своих друзей, и в особенности тех, с кем он не имел ничего общего. Долгое время он сопротивлялся этой идее, пока, наконец, не уступил ей.

— Однажды, вернувшись в Лос-Анджелес, я вышел из машины за квартал до моего дома и позвонил. Как обычно, в этот день мой дом был полон гостей. Я попросил одну из моих подруг положить в сумку некоторые вещи и принести мне. Я также сказал ей, что остальное — книги, записи и т. д. — можно разделить между моими друзьями. Понятно, что они не поверили такому заявлению и считали все взятое одолженным, — пояснил Кастанеда.

Этот акт освобождения от библиотеки и записей как бы отсек все, что осталось в прошлом, целый мир идей и эмоций.

— Мои друзья считали, что я сошел с ума, и продолжали верить, что я излечусь от этого сумасшествия. Я не видел их примерно двенадцать лет, — закончил он.

Спустя двенадцать лет Кастанеда снова встретился с ними. Он нашел одного из своих друзей, через которого связался с остальными. Они договорились встретиться и вместе поужинать. Это был чудесный день; было много съедено и выпито.

— Встретившись с ними спустя столько лет, я хотел выразить мою благодарность за дружбу, которую они мне предложили когда-то, — сказал Кастанеда. — Теперь все стали взрослыми. У всех есть семьи, супруги, дети… Но тем не менее мне нужно было поблагодарить всех их. Только так я мог бесповоротно разорвать отношения и закончить этот этап своей жизни.

Возможно, друзья Кастанеды не понимали смысла происходящего, но сам факт, что он хотел выразить им свою благодарность, восхитителен. Он не кривил душой ни на йоту. Он искренне благодарил их за дружбу и, делая это, внутренне освобождал себя от всего, что было в прошлом. Затем мы говорили о любви, «этой часто упоминаемой любви». Он поделился с нами некоторыми историями о своем итальянском дедушке, «вечно томящемся от любви», и о своем отце, «таком богемном». «О любовь! Любовь!» — повторил он несколько раз. Все его комментарии были нацелены на то, чтобы разрушить те идеи о любви, которые обычно витают в воздухе.

— Мне дорого далось это знание, — продолжил он. — Я тоже был очень томным. Дону Хуану пришлось изрядно попотеть, чтобы заставить меня понять, что я должен прекратить определенные отношения. В конце концов я сделал это, и вот каким образом: я пригласил ее на ужин, и мы встретились в ресторане. Ужин проходил как обычно. Была большая стычка, она орала на меня и бросала мне обвинения. Наконец я спросил ее, есть ли у нее деньги. Она ответила, что есть. Я сказал, что мне надо сходить поискать в машине бумажник или что-то вроде того. Я вышел и не вернулся. Перед этим я хотел убедиться, что у нее достаточно денег, чтобы вернуться домой на такси. С тех пор я не видел ее.

— Вы не поверите мне, но Толтеки очень аскетичны, — сказал Кастанеда.

Не ставя его слова под сомнение, я сказала, что из «Второго кольца силы» это не следует.

— Как раз наоборот, — подчеркнула я. — Мне вообще кажется, что в вашей книге многие сцены и высказывания довольно запутанны.

— А как, по-вашему, я мог высказаться яснее? — ответил он мне. — Я не мог сказать, что отношения между ними были целомудренными, поскольку мне не только бы никто не поверил, но просто не поняли бы.

Кастанеда считает, что мы живем в очень «суматошном» обществе. Все, о чем мы говорили в этот вечер, большинству было бы непонятно. Из-за этого тот же Кастанеда должен был приспосабливаться к некоторым требованиям издателей, которые, в свою очередь, старались удовлетворить вкусы читающей публики.

— Люди хотят другого, — продолжал Кастанеда. — Как-то, например, я зашел в книжный магазин в Лос-Анджелесе и начал пролистывать журналы, лежащие на прилавке. Я нашел много фотографий обнаженных женщин… и мужчин. Не знаю, что и сказать вам. На одной из фотографий был мужчина, который крепил электрический кабель, стоя на стремянке. На нем был защитный шлем и широкий пояс, увешанный инструментами. И все. Все остальное было обнаженным. Нелепо! Невозможно! Женщина, по крайней мере, грациозна… но мужчина!

В качестве объяснения он добавил, что женщины обладают большим опытом в такого рода вещах.
— Такая роль не оставляет места для импровизации.

— Я впервые сталкиваюсь с идеей, что поведение женщины не является импровизацией; это абсолютно ново для меня, — ответила я.

Слушая Кастанеду, мы убедились, что для Толтеков секс представляет собой огромный расход энергии, которая нужна для других дел. Таким образом стало ясно, почему он подчеркивал, что между членами группы поддерживаются исключительно аскетические отношения.

— С точки зрения остального мира, образ жизни, который ведут члены нашей группы, и отношения, которые в ней царят, совершенно неприемлемы и неслыханны. То, что я говорю о них, неправдоподобно. Мне самому понадобилось немало времени, чтобы постичь и поверить в их образ жизни, но у меня была возможность убедиться.

Ранее Кастанеда рассказал нам, что при рождении ребенка человек теряет особое острие. Похоже, что «острие» — это сила, которую ребенок отнимает у родителей самим фактом своего рождения. «Дыры», которые остаются в человеке, должны быть заполнены или вылечены. Вы должны восстановить силу, которую потеряли. Он также дал нам понять, что длительные сексуальные отношения заканчиваются упадком. Между партнерами нарастают различия, что приводит к тому, что определенные черты одного из партнеров отвергаются другим. Детям передаются те черты, которые нам больше всего нравятся в партнере, но это не означает, что это лучшие черты.

— С точки зрения воспроизведения, — сказал Кастанеда, — лучший — это выбранный случайным образом.
Он попытался объяснить нам эти понятия подробней, но признал, что эта тема для него самого до сих пор не прояснилась окончательно.

Кастанеда описал группу людей, требования которых чрезмерны для среднего человека. Мы хотели знать, откуда берется вся эта сила. «Что является конечной целью Толтека?» Мы хотели докопаться до смысла всего, о чем Кастанеда говорил нам. «Какую цель преследуете вы?» Мы старались задавать вопросы на личном уровне.

— Целью является покинуть живущий мир; покинуть его со всем тем, и только тем, что составляет человека. Вопрос в том, чтобы ничего не брать и ничего не оставить. Дон Хуан полностью покинул мир. Дон Хуан не умер — Толтек не может умереть.

В книге «Второе кольцо силы» Ла Горда объясняла Кастанеде дихотомию «нагваль-тональ». Область второго внимания «достигается только после того, как воины полностью лишаются внешнего проявления… Это второе внимание заставляет оба внимания сформировать единство, и это единство есть тотальность любого человека». В той же книге Ла Горда говорит Кастанеде, что «когда маги овладевают сновидением, они объединяют оба внимания, поэтому центр не должен выступать… маги не умирают… Я не хочу сказать, что мы не умрем. Мы — ничто, мы — простофили, дурачки; мы ни здесь, ни там. Но у них, напротив, оба внимания объединены настолько, что, возможно, они никогда не умрут». Согласно Кастанеде, идея, что мы свободны, — иллюзия, абсурд. Он подталкивал нас к пониманию, что здравый смысл обманывает нас, поскольку обычное восприятие передает нам только часть истины.

— Обычное восприятие не дает нам всей правды. Должно быть что-то большее, чем просто пройти по Земле, питаясь и размножаясь, — сказал он неистово.

Делая жест, который я поняла как намек на всеобщую бесчувственность и бесконечную утомительность жизни в скуке ее повседневности, он спросил:

— Что нас окружает?

Здравый смысл, к которому мы пришли в результате длительного процесса воспитания и обучения, ограничил бы нас обычным восприятием как истиной в последней инстанции.

— Именно. Искусство мага, — сказал Кастанеда, — заключается в обучении тому, как обнаружить и уничтожить предрассудки восприятия.

По мнению Кастанеды, Эдмунд Гуссерль первым на Западе задумался о возможности «отказа от суждения». В «Идеях о чистой феноменологии и феноменологической философии» («Ideas for a pure phenomenology and a phenomenological philosophy») (1913) Гуссерль тщательно рассматривает понятия «эра» и «феноменологическая редукция». Феноменологический метод не отрицает, а просто «заключает в скобки» те элементы, которые поддерживают наше обычное восприятие.

Кастанеда считает, что феноменология дала ему теоретическую и методологическую базу для восприятия учения дона Хуана. Для феноменологии знание зависит от намерения (интенция), а не от восприятия. С течением времени восприятие изменяется, оно зависит от субъекта, уровня его знаний и установившейся традиции. Самым главным правилом феноменологического метода является правило «движения в направлении подобных вещей».

— Работа, которую дон Хуан проводил со мной, — сказал Кастанеда, — это было постепенное и полное уничтожение всех предрассудков восприятия.

Феноменология «останавливает» суждение и поэтому ограничена описанием чистых интенциональных актов.

— Например, я создаю объект «дом». Феноменологическое отношение здесь минимально. Именно интенция преобразует отношение во что-либо конкретное и единичное.

Феноменология, без сомнения, имела для Кастанеды чисто методологическое значение. Гуссерль не выходил за границу теоретических построений и, как следствие, не затрагивал вопросов человеческой жизни. Согласно Кастанеде, вершина, к которой пришли европейцы, — это «человек политический». Политический человек мог бы быть миниатюрным изображением всей нашей цивилизации.

— Дон Хуан, — сказал он, — своим учением открыл дорогу намного более интересному человеку: человеку, который по-прежнему живет в магическом мире или вселенной.

Размышляя над идеей «политического человека», я вспомнила книгу «Формы жизни» («Forms of Life») Эдуарда Шпренгера (Eduardo Spranger), в которой говорится, что жизнь политического человека — это «переплетение отношений власти и соперничества». Политический человек — это человек влияния, чья власть контролирует как конкретную реальность мира, так и населяющих его существ.

Мир дона Хуана, напротив, — это мир магии, населенный сущностями и силами.

— Что меня восхищает в доне Хуане, — сказал Кастанеда, — так это то, что, хотя в современном мире он должен выглядеть сумасшедшим, никто не может ввести его в заблуждение. Дон Хуан предлагает миру лицо, которое по необходимости временно… один час, месяц, шестьдесят лет. Никто не может захватить его врасплох! В этом мире дон Хуан безупречен, поскольку он знает: все, что здесь находится, — временно, потом придет… красота! Дон Хуан и дон Хенаро обожали красоту.

Восприятие и представление реальности и времени дона Хуана, безусловно, сильно отличаются от наших. Если на одном уровне повседневной жизни дон Хуан постоянно безупречен, это не мешает ему знать, что «с этой стороны» все определенно мимолетно.

Кастанеда продолжал описывать мир, поляризованный между двумя крайностями: правой и левой сторонами. Правая сторона соответствует тоналю, а левая — нагвалю.

В «Сказках о силе» дон Хуан пространно объясняет Кастанеде понятие двух половин «пузыря восприятия». Он говорит, что последняя обязанность учителя состоит в утомительном очищении одной части «пузыря» и реорганизации «всего, что есть» на другой. «Учитель работает над этим, без сожаления отметая ненужное, пока все его видение мира не отразится на одной половине пузыря. А другая половина, которая оставалась чистой, может быть воссоединена посредством того, что маги зовут волей. Все это очень трудно объяснить, поскольку на этом уровне слова становятся совершенно неадекватными. Точнее, левая часть вселенной «подразумевает отсутствие слов», а без слов мы не можем думать. Остаются только действия.

— В этом другом мире, — сказал Кастанеда, — действует тело. Телу не нужны слова для понимания.

В магической вселенной дона Хуана существуют определенные сущности, которые называются «союзниками» или «мимолетными тенями». Их можно брать в плен. Этому было найдено огромное количество объяснений, но, с точки зрения Кастанеды, нет сомнений, что эти явления в основном зависят от человеческой анатомии. Важно понять, что существует целый ряд объяснений, которые могут дать обоснование существованию этих «союзников».

Затем я спросила его о знании тела, о котором он говорит в своих книгах.

— Значит ли это, что для вас все тело — орган знания? — уточнила я.

— Конечно! Тело знает, — ответил он.

В качестве примера Кастанеда рассказал нам о широких возможностях части ноги от колена до лодыжки, где может быть расположен центр памяти. Вы можете научиться использовать тело для того, чтобы захватить «союзника».

— Учение дона Хуана превращает тело в электронный сканер, — сказал он, пытаясь найти подходящее испанское слово, чтобы сравнить тело с электронным телескопом.

Тело имело бы возможность воспринимать реальность на различных уровнях, которые, в свою очередь, открывали бы также различные конфигурации материи. Было очевидно, что для Кастанеды тело обладает возможностями движения и восприятия, которые незнакомы большинству из нас. Стоя и указывая на ступню и лодыжку, он рассказывал нам о возможностях этой части тела и о том, насколько мало мы знаем обо всем этом.

— В традиции Толтеков, — заверил он, — ученик тренируется в развитии этих способностей. На этом уровне дон Хуан начинает создавать воина.

Размышляя над этими словами, я думала о параллелях с тантра-йогой и различными центрами (чакрами), которые йог пробуждает посредством ритуальных практик. В книге «Непроницаемый круг» (The Hermetic (impenetrable) Circle) Мигеля Серрано (Miguel Serrano) можно прочесть, что чакры — это «центры сознания». В этой же книге Карл Юнг (Karl Jung) ссылается на беседу Серрано и вождя племени пуэбло (Pueblo) по имени Очвиан Бьяно (Ochwian Biano), или «Горное Озеро». «Он поделился своими впечатлениями о белых людях — всегда столь возбужденных, постоянно что-то ищущих, к чему-то стремящихся… По мнению Очвиана Бьяно, белые люди — это сумасшедшие люди: только сумасшедшие думают головой. Это утверждение вождя очень удивило меня, и я спросил, чем думает он. Он ответил мне, что думает сердцем».

Путь знания воина долог и требует полной самоотдачи. У воина есть конкретная цель и кристально чистые побуждения.

— Что является целью? — уточнила я. Было похоже, что она состоит в сознательном переходе на другую сторону через левую сторону Вселенной.

— Вы должны стараться подойти как можно ближе к Орлу и в то же время не быть проглоченным им. Цель — на цыпочках пройти по левую сторону от Орла, — сказал Кастанеда. — Не знаю, известно ли вам, — продолжал он, стараясь подыскать способ прояснить для нас образ, — что существует сущность, которую Толтеки называют Орлом. Зрению он представляется как огромная чернота, уходящая в бесконечность; эту черноту пересекают молнии. Поэтому его и зовут Орлом: у него черные крылья и спина и светящаяся грудь.

— Глаз этой сущности не похож на человеческий. У Орла нет жалости. В Орле представлено все живое. Он включает в себя все — красоту, которую человек способен создать, и животность, нечеловеческую по своей природе. Все, что можно назвать «человеческим» в Орле, — всего лишь очень малая часть его. Огромность, массивность, чернота Орла… намного превосходят то малое, что может соответствовать человеческому.

— Орел притягивает к себе всю жизненную силу, готовую исчезнуть, поскольку он питается этой энергией. Он похож на огромный магнит, притягивающий к себе все лучи света, которые представляют собой жизненную энергию умирающего.

Кастанеда говорил нам это, рукой и пальцами изображая орла, клюющего воздух с ненасытным аппетитом.

— Я только передаю вам, что дон Хуан и другие говорили мне. Все они являются магами! — воскликнул он. 

— Они использовали метафоры, которые я не в силах был понять.

— Кто является «хозяином» человека? Кто выдвигает нам требования? — спросил он.

Я слушала его внимательно, стараясь не перебивать, поскольку он затронул тему, порождающую множество вопросов.

— Нашим хозяином не может быть человек, — сказал он.

Видимо, Толтеки называют «хозяином» «Человеческий Шаблон». Все — растения, животные и люди — имеют «шаблон».

— Мы с вами обладаем одним и тем же шаблоном, — продолжал объяснение Кастанеда, — но в каждом человеке он проявляется по-разному, форма проявления меняется в зависимости от развития личности.
Исходя из его слов, мы сделали вывод, что «человеческий шаблон» — это то, что объединяет жизненные силы. «Человеческая форма», с другой стороны, мешает нам увидеть шаблон. Похоже, что, пока «форма» не разрушена, мы ограничены в своем развитии, поскольку не можем изменяться.

Во «Втором кольце силы» Ла Горда объясняет Кастанеде понятия «человеческая матрица» и «человеческая форма». В этой книге «форма» описывается как некая светящаяся сущность, и Кастанеда вспоминает, что дон Хуан описывал ее как «первоисточник человека». Ла Горда, размышляя о доне Хуане, вспоминает, что он говорил ей, что «если мы соберем достаточно личной силы, мы сможем бросить взгляд на шаблон, хотя мы и не маги. Если это произойдет, мы скажем, что узрели Бога… Это слово здесь уместно, поскольку шаблон есть Бог».

В этот вечер мы не раз возвращались к теме «человеческой формы» и «матрицы» человека. По мере того как мы рассматривали ее под разными углами, становилось все более ясным, что «человеческая форма» представляет собой жесткую оболочку человека.

— Человеческая форма похожа на полотенце, покрывающее человека от подмышек до ступней. За этим полотенцем — яркая свеча, которая уменьшается, сгорая. Когда человек умирает, свеча гаснет. Тогда появляется Орел и проглатывает ее.

— Видящие, — продолжал Кастанеда, — это те, кто способен увидеть человека в виде светящегося яйца. Внутри этой светящейся сферы — горящая свеча. Если видящий видит, что «свеча» мала, то, даже несмотря на то, что человек может выглядеть цветущим, дни его сочтены.

Кастанеда рассказал нам, что Толтеки никогда не умирают, поскольку быть Толтеком подразумевает утрату человеческой формы. Только в этот момент мы поняли, что, если Толтек теряет человеческую форму, не остается ничего, что Орел мог бы проглотить. У нас не осталось сомнения, что понятия «хозяин» человека и «человеческая матрица», а также образ Орла относятся к одной и той же сущности или, по крайней мере, тесно взаимосвязаны.

Несколько часов спустя, сидя за гамбургерами в кафетерии на углу Вествудского бульвара (Westwood Boulevard) и улицы, название которой я забыла, Кастанеда поведал нам о том, как он сам потерял «человеческую форму». Судя по тому, что он нам сказал, его переживания не были так сильны, как переживания Ла Горды (во «Втором кольце силы» Ла Горда рассказывала Кастанеде, что, когда она утрачивала «человеческую форму», она стала видеть прямо перед собой какой-то глаз. Этот глаз постоянно сопровождал ее, доводя ее этим почти до сумасшествия. Понемногу она начала привыкать к нему, пока однажды не оказалось, что глаз составляет часть ее самой. «Однажды… в тот день, когда я действительно стала бесформенным существом, я перестала видеть этот глаз; он стал частью меня…»). Ла Горда испытала симптомы, схожие с симптомами сердечного приступа.

— В моем случае, — сказал Кастанеда, — я просто подвергся чему-то вроде гипервентиляции. В тот момент я ощущал большое давление; поток энергии вливался в меня через макушку, проходил через грудь и живот, выходя из меня через мою левую ногу. Вот и все.

— Чтобы убедиться, — продолжил он, — я пошел к врачу, но он ничего не обнаружил. Он только посоветовал мне дышать в бумажный пакет, чтобы уменьшить количество кислорода и противостоять гипервентиляции.
Согласно учению Толтеков, каким-то образом вы должны вернуться и отдать Орлу то, что принадлежит ему. Кастанеда уже рассказал нам, что Орел является хозяином человека, что в нем заключены благородство и красота, а также ужас и свирепость всего сущего. Почему Орел — хозяин человека?

— Орел — это хозяин человека потому, что он питается зовом жизни, той жизненной энергией, которую теряет все сущее, — и, повторяя жест, напоминающий клюющую голову орла, он сказал: — Вот так! Вот так! Он проглатывает все!

— Единственный способ избежать прожорливой смерти — начать действовать, как действует воин.

— Что под этим понимается, как это выглядело для вас? — хотела я знать.

— В первую очередь, надо составить список всех людей, чьи судьбы переплетались с нашей, — ответил он, — список всех тех, кто так или иначе заставлял нас проявлять свое эго (тот центр роста личности, который позднее мог бы быть изображен как трехтысячеглавое чудовище). Мы должны вспомнить всех, кто помогал нам войти в игру под названием «они меня любят или они меня не любят». Игру, которая есть не что иное, как способ навеять на самого себя тоску… Посыпание солью собственных ран!

— Список должен быть полным, — продолжал он, — и идти в обратном порядке, от Я до А. Он начинается сегодняшним днем и охватывает прошлое вплоть до раннего детства — лет двух-трех и ранее, если возможно.

С момента нашего рождения все происходящее запечатлевается в нашем теле. Составление списка требует изрядной подготовки сознания.

— Как вы проводите это «очищение» от прошлого?

— Человек сосредоточенно вызывает образы, добиваясь их четкости и устойчивости. Затем движением головы справа налево каждый образ гасится, как если бы мы стерли его из нашего поля зрения… Магия заключена в дыхании, — добавил он.

К концу «очищения» прекращаются также все наши трюки, игры, сочувствие к себе. Мы осознаем свое притворство, и у нас не осгается возможности проявить свое эго, поскольку мы сразу же понимаем, что это — обман. Пройдя «личное очищение», вы можете отречься от всего, и остается только одна задача, во всей своей простоте, чистоте и неподдельности.

— «Очищение» доступно любому, но требует несгибаемой воли. Если вы будете уклоняться или медлить, то погибнете, потому что Орел проглотит вас. На пути воина нет места для сомнений.

В первой книге, «Учение дона Хуана», сказано: «То, чему вы должны научиться, — как достичь трещины между мирами и как войти в другой мир… Существует место, где два мира сходятся. Там находится трещина. Она открывается и закрывается, как дверь на ветру. Чтобы добраться туда, человек должен собрать всю свою волю, должен, я бы сказал, развить неукротимое желание, полностью посвятить себя этой задаче. Но он должен сделать это без помощи какой-либо силы или человека…»

— Я не знаю, как толком объяснить все это, но вы должны принудить себя выполнять задачу и в то же время не быть действительно принужденным, поскольку Толтек всегда свободен. Задача требует человека посвятить ей себя полностью; однако это освобождение. Вы улавливаете? Это положение трудно понять, поскольку в его основе лежит парадокс.

Но в «очищение» вы должны, — добавил Кастанеда, меняя тон и позу, — добавить то, в чем заключается вся соль. Характеристикой дона Хуана и его «товарищей» является то, что они непостоянны и изменчивы. Дон Хуан излечил меня от скуки. Он не важничает, в нем нет ничего формального.

Несмотря на серьезность задачи, которую они все выполняют, место юмору находится всегда.

Чтобы проиллюстрировать конкретный способ, которым пользовался дон Хуан, Кастанеда поведал нам интересный эпизод. Раньше он много курил, и дон Хуан решил вылечить его от этой привычки.

— В день я выкуривал три пачки сигарет. Одну за другой! Я не давал им погаснуть. Видите, сейчас у меня нет карманов, — сказал он, показывая нам свой жакет, в котором действительно не было карманов. — Я избавился от них, чтобы не дать моему телу возможность чувствовать что-нибудь с левой стороны, что могло бы напоминать о моей привычке. Избавившись от карманов, я избавился также от привычки держать руку в кармане.

Однажды дон Хуан сказал мне, что мы собираемся провести несколько дней на склонах Чиуауа (Chihuahua). Я помню, что он специально напомнил мне не забыть сигареты. Он посоветовал мне взять не более двух пачек на день. Я купил их; правда, сорок вместо двадцати. Я обернул их алюминиевой фольгой, чтобы уберечь от зверей и дождя.

Хорошо снаряженный и отяжеленный рюкзаком, я последовал за доном Хуаном по склонам холмов. Я шел, куря сигарету за сигаретой и пытаясь перевести дыхание. Дон Хуан обладает исключительной силой. С огромным терпением он ждал меня, видя, как я курю и пытаюсь не отстать от него. «У меня не хватило бы терпения!» — воскликнул он. Наконец мы прибыли на очень высокое плато, окруженное утесами и крутыми склонами холмов. Там дон Хуан предложил мне попробовать спуститься вниз. Я долго выискивал подходящий склон, но в конце концов мне пришлось отказаться от этой идеи. Я был не в состоянии спуститься.

Так продолжалось несколько дней, пока однажды утром я не проснулся и не принялся искать сигареты. Где мои превосходные пачки? Я искал и искал, и не мог найти их. Когда дон Хуан проснулся, я пожелал узнать, что произошло. Он объяснил, что случилось, и успокоил меня: «Не волнуйся. Очевидно, наведался койот и унес их, но он не мог уйти далеко. Смотри! Вот и следы койота!»

— Мы провели целый день, идя по следам койота в поисках пачек. Мы продолжали идти по следу, когда дон Хуан сел на землю и, притворяясь маленьким старым человеком, стал жаловаться: «На этот раз я наверняка заблудился… Я стар… Я не могу больше…» Говоря это, он обхватил руками голову и изобразил большое беспокойство.

Кастанеда рассказал нам историю, имитируя жесты и тон голоса дона Хуана. Это был целый спектакль. Немного позже тот же Кастанеда сказал нам, что дон Хуан, бывало, говорил о его театральных способностях.

— В таких поисках, — продолжал Кастанеда, — мы провели, по-моему, дней 10 или 12. Курение меня уже не интересовало! Вот как у меня пропало желание курить. Мы носились по горам как демоны! Когда подошло время возвращаться, оказалось, что дон Хуан превосходно знал путь. Мы спустились как раз к городу, из которого вышли. Разница заключалась в том, что мне уже не нужно было покупать сигареты. С тех пор, — ностальгически сказал он, — прошло 15 лет.

— Линия не-делания, — прокомментировал Кастанеда, — прямо противоположна тому шаблону или шаблонам, к которым мы привыкли. Наши привычки, например курение, связывают нас цепями… В смысле не-делания, с другой стороны, возможны все направления.

Мы немного помолчали. Я нарушила тишину, чтобы спросить о донье Соледад. Я сказала, что она произвела на меня впечатление нелепой фигуры или даже ведьмы.

— Донья Соледад — индеанка, — ответил он мне. — История ее преображения — это что-то невероятное. Она вложила в свое преобразование столько силы воли, что в конце концов достигла его. При этом ее воля развилась до такой степени, что, как следствие, развилась и ее чрезмерная личная гордость. Именно по этой причине я думаю, что она не сможет пройти на цыпочках по левую сторону Орла. Но в любом случае, то, что она могла делать, — фантастично! Я не знаю, помните ли вы, что она была… она была «мамаситой» (mamacita) Паблито. Она всегда стирала белье, гладила, мыла посуду… кормила кого-нибудь.

Рассказывая это нам, Кастанеда имитировал старушечьи жесты и движения.

— Видели бы вы ее сейчас, — продолжил он. — Донья Соледад — молодая и сильная женщина. Теперь ее надо бояться!

— «Очищение» заняло у доньи Соледад семь лет. Она укрылась в пещере и не покидала ее. Она оставалась там, пока все не закончила. Через семь лет все было позади. Даже если она не сможет пройти мимо Орла, — сказал Кастанеда, полный восхищения, — она никогда больше не будет бедной старушкой, которой была когда-то.

После паузы Кастанеда напомнил нам, что дон Хуан и дон Хенаро по-прежнему не с ними.

— Теперь все по-другому, — ностальгически подчеркнул Кастанеда. — Дона Хуана и дона Хенаро нет. С нами женщина-Толтек. Она дает нам задачи, и Ла Горда и я выполняем их. У других тоже есть задачи; разные, и в разных местах.

— По дону Хуану, женщины более талантливы, чем мужчины. Женщины более восприимчивы. Более того, их жизненная ноша не так тяжела и они не так устают. Поэтому дон Хуан передал меня в руки женщине. Он передал меня в руки другой стороне единства мужчина—женщина. Более того, он передал меня в руки нескольких женщин — сестричек и Ла Горды.

— У женщины, которая теперь учит нас, нет имени. Она просто женщина-Толтек.

— Миссис Толтек теперь учит меня. Она ответственна за все. Все остальные — Ла Горда и я — ничто.

Мы захотели выяснить, знала ли она, что он собирается встретиться с нами и о других его планах.

— Миссис Толтек знает все. Она отправила меня в Лос-Анджелес побеседовать с вами, — ответил он, перенося свое внимание на меня. — Она знает о моих проектах и о том, что я собираюсь в Нью-Йорк.

Мы хотели знать, как она выглядит:

— Она молодая? Пожилая?

— Миссис Толтек — очень сильная женщина. Ее мускулы движутся очень своеобразно. Она немолода, но она из тех, кто светится изнутри из-за своего сильного характера.

Было трудно объяснить, на кого она похожа. Пытаясь сделать это, Кастанеда искал точку отсчета и напомнил нам о фильме «Гигант».

— Помните ли вы, — спросил он нас, — тот фильм, где играют Джеймс Дин и Элизабет Тейлор? Там Тейлор играет взрослую женщину, хотя в действительности она сама была очень молода. Женщина-Толтек производит на меня такое же впечатление: лицо ее похоже на лицо пожилой женщины, но тело по-прежнему молодо. Хотя я могу сказать, что ведет она себя скорее как пожилая.

— Знаете ли вы «National Enquirer»? — спросил он внезапно. — Один из моих друзей в Лос-Анджелесе хранит для меня выпуски этой газеты, и каждый раз, когда я приезжаю, я читаю их. Это единственное, что я читаю здесь… Как раз в этой газете я недавно видел фотографии Элизабет Тейлор. Она действительно великая женщина!

Что Кастанеда хотел сказать нам, делая комментарий, что «National Enquirer» — единственное, что он читает? Трудно представить себе, что газета, охотящаяся за сенсациями, может быть его источником информации.

Этот комментарий каким-то образом выразил его суждение об огромном количестве новостей, характерном для нашей эпохи. Он также содержит в себе его оценку ценностей всей западной культуры целиком. Все находится на уровне «National Enquirer».

Ничто из того, что говорил Кастанеда в тот вечер, не было случайным. Различные эпизоды, которые он нам рассказывал, должны были произвести определенное впечатление на нас. У него не было намерения запутать нас; напротив, он был заинтересован в том, чтобы передать нам квинтэссенцию истины того учения, к которому он причастен.

Яндекс.Метрика